Кармилла [сборник] - Джозеф Шеридан Ле Фаню

Мадемуазель рассказ развеселил, а вот мадам Перродон выглядела обеспокоенной.

— Кстати, — смеясь, проговорила мадемуазель, — по длинной липовой аллее, что за окном спальни Кармиллы, бродят привидения!

— Чепуха! — воскликнула мадам, нашедшая такую ремарку крайне неуместной. — И кто рассказывает такие истории, дорогая моя?

— Мартин говорил, он дважды вставал до рассвета, чтобы починить старые ворота. И оба раза видел одну и ту же женскую фигуру, идущую по липовой аллее.

— Что ж, он вполне мог видеть доярку, которая шла доить коров в поле у реки, — заметила мадам.

— Скорее всего, так и есть, но Мартин уверяет, что видел привидение. И этот дурак никогда раньше не выглядел таким испуганным!

— Не вздумайте сказать об этом Кармилле! Эту аллею хорошо видно из ее окна, — перебила я. — Она, возможно, еще большая трусиха, чем я.

Кармилла в тот день спустилась в гостиную даже позднее обычного.

— Я так перепугалась сегодня ночью, — сказала она, едва мы остались вдвоем, — уверена, случилось бы что-то плохое, если бы не амулет, купленный у того горбуна. Бедняга, я напрасно всякими словами отругала его. Мне снилось, что вокруг кровати носится черная тень, и я проснулась в ужасе! На минуту мне даже почудилось, что у камина кто-то стоит, но я нащупала под подушкой амулет, и в тот же миг темная фигура исчезла. Я совершенно уверена: если бы не амулет, нечто жуткое, что проникло в мою комнату, задушило бы меня, как тех несчастных, о которых мы слышали.

— А теперь послушай меня, — подхватила я и поведала о своем ночном происшествии.

Кармилла пришла в ужас.

— Амулет был с тобой? — с жаром спросила она.

— Нет, я положила его в фарфоровую вазу в гостиной, но сегодня обязательно возьму в постель, раз ты так веришь в его силу.

По прошествии времени мне уже не только трудно сказать, но и понять, как я собралась с духом в тот вечер лечь спать одна. Отчетливо помню, что приколола талисман к подушке. Я уснула практически мгновенно и спала всю ночь даже крепче обычного.

Следующая ночь тоже прошла спокойно. Спала я беззаботно, крепко и без сновидений.

Однако, проснувшись утром, я испытывала непонятную слабость и грусть, но не до такой степени, чтобы пролежать весь день в изнеможении.

— Ну что я тебе говорила, — заметила Кармилла, когда я описала ей свой сон. — Я сегодня тоже чудесно выспалась. Приколола амулет к ночной рубашке на груди. Прошлой ночью он лежал слишком далеко. Я совершенно уверена: нам померещилось все, кроме снов. Раньше я полагала, что сны насылают злые духи, но наш доктор разубедил меня. Он считает, что в кошмарах виновата лихорадка или подобные хвори. Они подлетают к нашим дверям, стучатся в них, но, не сумев проникнуть, отправляются дальше, оставляя нам неясную тревогу.

— А в чем, по-твоему, сила амулета? — спросила я.

— Его окурили или пропитали каким-то лекарством, противоядием от малярии, — ответила она.

— Значит, он воздействует только на тело?

— Определенно да. Ты ведь не думаешь, что злых духов можно испугать ленточками или аптечными ароматами? Нет, эти хвори, витающие в воздухе, прежде всего действуют на наши нервы и могут отравить мозг. Противоядие справляется с ними прежде, чем они проникнут в нашу кровь. Уверена, именно так амулет нам помог. В нем нет никакой магии, все объясняется естественными причинами.

Мне было трудно согласиться с рассуждениями Кармиллы, но чем больше я размышляла об этом, тем больше успокаивалась.

Несколько следующих ночей я прекрасно спала, однако наутро чувствовала ту же непонятную слабость и истому в течение дня. Со мной произошли странные перемены: меня снедала и обволакивала необъяснимая печаль, и я не желала выбираться из нее. В голову нет-нет да и закрадывались смутные мысли о смерти. Мне казалось, я медленно угасаю, причем нельзя сказать, чтобы эта мысль была мне неприятна. Печаль ощущалась невыразимо сладкой, и душа моя погружалась в нее все глубже.

Что бы это ни было, я смирилась со своим состоянием. Мне не приходило в голову, что я больна, я не хотела тревожить папу или послать за доктором.

Кармилла начала проявлять ко мне гораздо больше внимания, чем прежде, и ее странные приступы томного обожания случались все чаще. Чем слабее я становилась телом и душой, тем восторженнее она смотрела на меня. Меня пугали ее вспышки безумия.

Сама того не ведая, я страдала от самой загадочной из известных людям болезней, и уже в довольно запущенной форме. Поначалу я испытывала необъяснимое блаженство и не замечала, что все больше теряю силы. До определенного момента приятные ощущения нарастали, но постепенно к ним стали примешиваться смутные предчувствия чего-то ужасного. Они становились все глубже, пока не омрачили и не исказили все мое существование, о чем я далее расскажу вам.

Первые перемены не вызвали у меня тревоги. Я была довольно близка к той точке, за которой начинается нисхождение в преисподнюю.

Во сне меня преследовали странные ощущения. Самой отчетливой была приятная дрожь от прохладной воды, какую мы испытываем, плывя против течения реки. Вскоре к этому присоединились бесконечные сны, такие расплывчатые, что невозможно было вспомнить ни их героев, ни одной связной сцены. Но они оставляли тягостное впечатление, будто кто-то высасывал из меня все соки. Я просыпалась словно истерзанная долгими душевными муками.

Наутро в памяти оставалось лишь то, что я была в каком-то очень темном месте, говорила с людьми, не различая их лиц. Особенно четко я слышала бархатный женский голос, медленно говоривший откуда-то издалека, вызывая во мне ощущение торжественности и страха. Иногда мне казалось, что шею и щеку мою гладит невидимая рука. Иногда теплые губы прикасались к моей коже, спускались к горлу и застывали там. Сердце билось быстрее, дыхание становилось частым и глубоким, из груди вырывались всхлипы, начиналось удушье, и я корчилась в страшных судорогах. Затем чувства оставляли меня, и я проваливалась в забытье.

Вот уже три недели я находилась в этом необъяснимом состоянии.

Ночные страдания отразились на моей внешности. Я стала бледной, осунулась, под глазами появились темные круги, движения стали вялыми и замедленными.

Отец часто спрашивал, не заболела ли я, но с необъяснимым упорством я продолжала настаивать, что со мной все хорошо.

В некотором смысле так и было. Я не испытывала боли, не могла пожаловаться на какой-то телесный недуг. Недомогание мое, как я полагала, было связано с игрой воображения, расстройством нервов, поэтому я с упрямой стойкостью держала